You are viewing russgulliver

russgulliver
«Центр современной литературы" и издательский проект «Русский Гулливер» основаны в 2005 году, ориентированы на издание поэзии, прозы и эссеистики на русском языке вне зависимости от степени ангажированности авторов на книжном рынке. Начав свою деятельность совместно со старейшим в стране издательством "Наука", "Русский Гулливер" в настоящий момент продолжает публикацию книг самостоятельно, выпуская обзорную и мемориальную серии поэзии, а также сборники прозы наиболее значительных авторов, еще не получивших должного приема в нашей культуре. В 2009 году открыта серия "гуманитарных исследований", призванная ознакомить читателей с работой отечественных ученых-гуманитариев. Готовятся серии переводной литературы (поэзия, проза), серия книг для детей, серия античной поэзии и книг русских авторов XII – XVIII в.в.

Далее о Гулливере....Collapse )
 
 
 
russgulliver


СВЕТ, ПРИШЕДШИЙ С ТОЙ СТОРОНЫ

В эссе, посвященном Рембрандту, я выдвинул предположение о том, что свет, как и вода способен обладать памятью. Что, как и вода, свет может быть «живым» и «мертвым», более того, он способен быть радующимся и страждущим. Если свет способен нести информацию, то он способен и живить, а следовательно и умерщвлять. Свет не менее таинственная «стихия» нежели вода. Просто взгляните в любую духовную книгу – Авесту, Упанишады, Библию…

В Евангелиях мы впервые встречаемся с «умным светом», который просвещает всякого человека, входящего в мир и язычник Гете, кажется, был ближе к такому пониманию света в своих оптических наблюдениях, чем христианин Ньютон.

Так или иначе, свет окружает нас и разделяет нашу жизнь, как и вода и воздух. Но если мы можем сказать, что из воды и воздуха мы состоим, то мы должны признать и тот факт, что мы состоим из света в не меньшей, а может быть, в большей степени.
Вернемся к изобразительным искусствам. Природа света, который «рисует» для нас изображение Лаокоона или игольчатых людей Джакометти, ну говоря уже о арльских пейзажах Ван-Гога – отраженная. Это свет, который приходит издалека, падает на мрамор скульптуры или краски холста, и, отражаясь от них достигает нашего зрачка, формируя на хрусталике изображение. Одним словом, такой свет – общий для картины и зрителя, и картина и зритель в нем едины, им равно освещены и разделяют общее в нем присутствие. Свет безмолвно формирует их общность, их световое родство.

Как люди одной деревни пьют из одной речки, так зритель и картина, питаются (пьют) от одного источника.  Выпитое из одной речки делает соседей едва ли не братьями, как делала людей «черными» братьями выпитая революционерами кровь во время Парижской коммуны. И как другая кровь (Причастия) делает людей братьями во Христе. В детстве я братался с другом, выпив капли его крови, а он в ответ - моей.

Свет объединяет, братает. Разъединяет ночь. Но не только она одна.

Все написанное выше касается лишь отраженного света. Есть еще свет разделяющий, свет пришедший – с той стороны стекла.
Как только появилось цветное телевидение и я увидел первую репродукцию Ван-Гога, я сначала восхитился яркостью и красотой, но через некоторое время понял, что эта картинка не живая, что она обладает налетом чуждости, что я никак не могу с ней соединиться, побрататься.. И я не мог понять – почему. Сейчас мне ясно, что причиной является отдельный, разъединенный свет.

Если свет оригинала или даже бумажной репродукции – разделенный и общий для меня и изображения, свет – со-страдательный и со-радующийся, то свет, пришедший из-за стекла телевизора или компьютера – не общий для нас двоих, он гость для меня, он пришел из другой страны, он несет на себе изображение, не из общего для нас света. Не из того, что освещает сейчас – один на двоих – и меня, и изображение.  Складывается интуитивная догадка о том, что свет компьютера, тот свет, приходит с - того света. Он не братает. Знакомя с репродукцией, он – разъединяет зрителя и репродукцию..

Мне скажут, но ведь свет, скажем, витража, тоже приходит из-за стекла, и что же? Свет витража, конечно же, приходит из за стекла, но работает так, что я разделяю его существование, он падает на меня и мы купаемся в его лучах вместе с изображением. Даже экран кино пользуется сопричастным зрителю светом, потому что это свет – отраженный экраном, а не тускло мерцающий свет гаджетов и ай-фонов, которым, словно болото огоньками, засветились вагоны метро и общественные места. Отраженный свет кино роднит изображение со зрителем, он один на двоих. Свет экранов и экранчиков электронных устройств, выполняя по видимости работу по объединению мира, на деле плодит мир все более разъединенных и «объективированных», чужих вещей и событий. А находясь среди чужих вещей, я постепенно сам делаюсь себе чужаком. Так это работает.
 
 
 
 
russgulliver
15 November 2014 @ 04:09 pm

САФО
/ИЗ ЦИКЛА «ГЕРОИНИ»/

Как пустой рукав, да, как рукав закатываешь, собираешь ткань внутрь, прижимаешь ее к пустоте без руки, сжимаешь пустоту бубликом, похожим на губы. Ткань твоя как мягкое стекло, поблескивает, прозрачна. Заверни еще на оборот и кинь туда рощу, да, рощу. Плечо подруги кинь, такое же холодное, но нагревающееся от солнца за какую-нибудь минуту с прилипшими песчинками пляжа. Кинь дудочку и стихотворение и закатай на еще один оборот. В этой полынье прорва рыбы – серебряной кефали, синих окуней, скользких русалок –их почти и не видно, они на краю океана, а ты закатываешь себя в океан. Ты гнездо – медуза, закатываешь себя в гнездо океана, омывающее пустоту.

Не во всяких губах живет зеленогубая, но в долгих ногах, но в воробьях и касатках. Там где пустота – тихая речка и молния. Молния бьет в стог мусорным огнем, и ты прорастаешь стогом до земли и телом до меня – в молнии я нашел тебя. Зеленые шары яблок, сверкающие каплями, приклеенными к низу, рваными, дрожащими.

А навстречу нам идет голый человек, одетый в мох, морские водоросли, с проросшей изо лба вместо звезды рыбой. И та шевелит губами, а глаза ее слюдяные погасли , как у абхазца на прилавке. Мы оба смертные, я выдержу твое пение, которое тебе подсказала рыба, от которого растут гланды и розы. Наискосок я разрезал горло крышкой от консервной банки, чтобы не говорить, но сказать. Плещут мои слова, пульсируют, дергаются - в каждом их них дерево и человек. И я пячусь назад- к началу, к пустому рукаву, к динамовским улицам с редкими фонарями, дачными резными домиками, огромными снежинками, похожими на сахар. Там должен быть вход в меня, потому что выход я нашел и теперь - пячусь. Так велосипедисты гнутся на финише словно сдирая с себя рубашку вместе с загорелой кожей – да и зачем нам кожа, стеклянным?

Разве я не лежу в пеленках, маленький, невзрачный, гадкий – растопыривая руки и ноги и мелко ими подергивая, с лицом, морщинистым как у бульдога, я снова пришел, чтобы спеть.

Зачем мы мельчим? Зачем мелко плачем и быстро живем? Зачем тараним лобком стекло, когда это встреча с богиней? С синим ветром, овцой с колокольчиком, зеленогубой Миррой, прибоем в гуле аорты с кровью, вязкой как глина? Разве не жив в нас свет? Разве не есть мы – коробейники света, гонцы семимильного луча? Разве не отводим мы себя как локоть лучник, в свершения, города и тишину.

И плачет надо мной человек с рыбой во лбу.  
 
 
 
russgulliver


ЭССЕ НЕ ДЛЯ ВСЕХ

Все вещи мира – деревья, камни, птицы – в одно и то же время существуют и не существуют. Индийские философы даже вычислили этот практически нулевой интервал секунды, нужный для перехода от одного состояния вещи в другое. Вещи мира, в том числе и рукотворные – мерцают. Для того, чтобы быть вещью, которую может ощутить человек с его рецепторами вещи нужно исчезнуть и появиться заново уже не много другой. Это напоминает продергивание киноленты с ее неподвижными кадриками через проектор. Мы не можем воспринять форму, которая есть. Мы можем воспринять лишь появляющую и исчезающую форму. Да и сама форма в ином режиме существовать не способна – мир это перемена, метаморфоза.
Что же происходит с вещью во время этого мерцания? С ястребом и курицей, с матерью и ребенком, с пеналом и ластиком? Со звездами и вселенными?
Каждый «миг» вещь, исчезающая для нашего «здесь» уходит не в пустоту, а во всесильный океан абсолютной потенциальности, в котором содержатся – любые возможности мира и самой занырнувшей в него вещи. Вещь ныряет в источник всего, в Начало и в бесконечную мощь и тишь того, что мы называем Бытие, Айн-Соф, Бог, Дао, Вселенская Мать, чтобы хоть как-то передать невыразимую полноту и и Друговость Источника всего.
В какую же сторону меняются вещи? Во первых ясно, что существует некоторый эволюционный духовный поток, который несет предметы, ангелов и людей. Во вторых – и это самое интересное – миг перехода вещи из одного состояния в другое – обусловлен творческой мыслью об этой вещи. Более того – эта мысль может позволить форме вышедшей на свет как Афродита из океана взять в себя больше или меньше мощи, света и жизни самого океана. Именно мысль, вмешиваясь в мерцающее бытие вещи способна сделать ее светоносной или наоборот, потухающей. Сила этой метаморфозы зависит от определенности и веры сопровождающей человеческую мысль о любой форме. Если мысль полна веры, то возможны чудеса – вещь обновляется в короткое время до неузнаваемости. Ибо мысль человека – это то, на что форма по самому своему «устройству» призвана реагировать.
Все что здесь написано, относится прежде всего к человеческому слову, которое тоже в один и тот же миг существует и не существует. Которое в своем мерцании способно при помощи человека его произносящего или думающего/пишущего – преобразиться до неузнаваемости при помощи названного инструмента – мысли, пронизанной определенностью и верой. И если в миг вдохновения у поэта вера достаточно сильна и определенна – то такое слово зачерпывает любые возможности океана и проносит через границу веры и сознания – в наш, здешний мир. Таким словом можно оживлять умерших и останавливать солнце в небе, о чем поэзия знала и почти забыла.
Речь похожа на дуршлаг – пространство материи и дырочек в ней. В отличие от дуршлага, будучи пронизана потоком, речь способна менять качество своего существования и всех окружающих вещей.
Такая смешная жизнь. Мы играем в то, что мы есть при условии, что нас нет. Обладая возможностью высветить мир сиянием и чудом, мы предоставляем слову оставаться просто словарной единицей. Или аргументом ТВ-шоу, которым можно утереть нос противнику.
Пульсируя и мерцая, мы способны сделать реальностью любую утопию, так же пульсирующую и мерцающую. При помощи пульсирующего и мерцающего слова. Данте знал об этом. Мы говорим о том, что Данте скучен
Мы верим, что те слова, которыми мы пользуемся – это объекты.
А это метаморфоза. Похожая на водопад или раскрывающийся бутон.
Мы есть потому что нас нет.
Мы не хотим знать про это. Мы держимся за вымысел и творим свои самоубийственные удачи.
 
 
 
russgulliver


Разбирая старые файлы, наткнулся на его ответ на мое письмо, посвященное некоторым особенностям его поэтики и др. . С некоторым колебанием все же решил опубликовать.

Андрей, привет,
Спасибо, есть пропуск союза "и", я не заметил, глаза рассыпаются от экранов. 4D -принято для обозначения четвёртого измерения. Внешее (измерение) 3D, например, т.е. обьёмное изображение, пространство (комп. сленг; Израиль оч. компьютеризирован). Книга Иисуса Навина, самая кровавая из книг в мире, по сравнению с которой слова из Корана о нетерпимости к неверным звучат лепетом неврастеника, конечно, она постоянно есть в «дирижаблях» из—за остановки солнца, по сюжету, пока не проступившему наружу, но бродящему в планею
Я начал с мелочей, но вот главное: я тебе благодарен за твоё письмо, редчайшее. Ты, кроме того, что блестящий поэт, ещё и инок в миру для меня. И ты абсолютно проницательно пишешь о том видении, в котором я существую, фактически, это и есть мой характер вообще, так или иначе двойной фокус мне органичен даже на поведенческом плане.
" Мы живём в постоянном напряжении угадать симптомы просветления в мире артефактов, в отчаянии от их глупости и дебильности, положившейся на наше собственное несовершенство, пытаемся перелить им нашу кровь, приобщаем, как можем, к корням нашей мифологии новые технологии, вовлекаем их в протезирование наших тел, ищем взаимности между собственным составом и нами же созданными материалами." — это я набрасываю о Матью Барни (ты как-то увидишь его фильмы). Но это свойственно и тебе, и твоим метафорам, хотя они другие.
Мы не знаем, что будет, ну, кроме тех, кто гармонизировался с деньгами и вышел в пустоцвет перманентного самообмана, для них время сосчитано и попытки радикальных идей обузданы здравым смыслом. Нет никакого почти резона в подмене новизны изящными формулами « новое средневековье», например, или "неоклассицизм", это формулы—транквилизаторы, то, что "плохо лежит" и под рукой, а на самом деле в отчаянии увидеть на день вперёд и в досаде на монотонность рутины формируется художник. Здесь трудно говорить о владении равно как и о самообладании, потому что мы все в нетерпении встречной формы.
Жаль, что Месяц на всю осень згружается в Москву, я собирался его посетить в ноябре. Книга в РDF не книга пока, там нет десятка глав. Это заметки, набор.
Я ещё думаю над твоим письмом, спасибо.                                                                                          Твой Алёша
ПИСЬМО
 
 
 
russgulliver


КОЛЕСО СМЕХА В ПАРКЕ КУЛЬТУРЫ
(мысли о нелюбимой истории, священной и не очень)

Когда наш мир, в котором мы «трудимся и живем», называют «серединным», я чувствую внутреннее сопротивление. Поэтому мне хотелось бы прояснить суть дела. Серединой мира великие книги, такие, как, например, Чжун-Юн, называли его духовный центр, в котором не существует ни чувств, ни слов, а существует нечто большее – великий потенциал, в котором все возможно. В котором содержаться в непроявленном виде все возможности мира. В книге Чжун-Юн этот центр назван равновесием, «корнем, откуда вытекают все человеческие поступки». Гармония же, опирающаяся на центр, – тот предел их проявления, к которому они должны стремиться, не зашкаливая.

В Евангелии с «серединой», с духовным центром имеет дело Мария, слушающая Христа, а с зашкалом, нарушением  гармонии – Марфа, которая «печется о слишком многих вещах».

Вещи мира – прекрасны. Считается, что они принадлежат серединному миру. Но вещь мира – это событие, а не данность, отношение, а не объект. Вещь мира всегда состоит из наблюдателя и наблюдаемого – гора состоит из меня, смотрящего на гору, и горы, «смотрящей» на меня, и каждый раз рождается заново в точке Встречи. Поэтому, когда мы говорим о вещах, стоит иметь в виду не саму «вещь», а прежде всего ту точку, в которой произошла встреча.

Если встреча происходит в середине, то это значит, что человек, глядящий на поющего, скажем, дрозда, находится в очень чистом состоянии восприятия, он настолько чист, что сквозь него смотрит на дрозда целомудренное и бездонно мудрое начало мира, Середина мира, Дао, Бог. Эгоистический план выгоды, сравнения, беспокойства, зависти, обид – уходит и исчезает. Остается чистое восприятие. Абсолютное осознавание. Бездна слушает бездну. Вот тогда-то можно различить дрозда во всем его великолепии, вот тогда эта птичка приводит с собой изначальную глубину мира, Рай обретенный, твою и ее бесконечность, и объект, вещь тает как льдина в теплом океане, но не исчезает, а парадоксальным образом набирает проникающий до сердца свет, рождающий ее, вещи, особую явленность, явность.

Нахождение в Середине напоминает мне попытку удержаться на «колесе смеха», на котором я несколько раз катался в Парке культуры в детские годы. Публика забиралась на полированный, слегка конусообразный круг, который начинал раскручиваться с небольшим ускорением. Чем ближе забравшаяся публика находилась к периферии круга, тем меньше у нее оставалось возможности удержаться на набирающем обороты устройстве. Держались те, кто оказывался в самом центре, где, как мы знаем (имея в виду ось вращения) движение отсутствует  центробежные силы умолкают.

Наш мир, который принято называть серединным – тут наверное, имеется в виду пространство между адом и раем – на самом деле располагается как раз не в середине, а по периферии колеса смеха. Там всегда много движения, мускульных усилий, попыток баланса, нарушенной центровки, судорожных поз и ложных (временных) точек опоры. Можно попытаться обрести такую опору в соседе (муже, жене, друге, любимом философе), что и происходит чаще всего, забыв, что у того самого опоры в пространстве крутящегося обода нет, и в результате скатиться вместе за полированный круг обнимаясь и хохоча. Впрочем, в «серединном» мире, скатываясь с круга смеются редко – тут доминируют другие чувства – депрессия, отчаяние, злость, мстительность.

Именно на периферии мира происходят войны, споры, сравнения. Именно там, на ободе колеса с его выбрасывающей за край силой происходит поиск справедливости и желание зацепиться за вещь, за человека, за концепцию, за бешеную деятельность, за благотворительность, за отстаивание правого дела с оружием в руках, проживание матерью жизни ребенка, а не своей собственной, или проживание своей жизни, понятой как система заемных концепций – словом, весь тот ад, который в литературе не раз обозначался как «ярмарка тщеславия» или «человеческая комедия» или «мертвые души».

Ад всегда с нами - он расположен на периферии крутящегося колеса сознания и подчиненной ему деятельности (совершаемой, конечно же, всегда во благо!). Но и Рай с нами тоже – он в центре, там, где нет ни конвульсий и нет борьбы. Рая и ада не стоит дожидаться, их стоит выбрать.

Слова и дела человека могут исходить из двух его позиций – из периферийной и из точки в центре. Наверное, ясно, что это будут различные по природе слова и дела. Поэзия, написанная в центре или хотя бы подозревающая о его существовании, о его внеконцептуальной родниковой мудрости и радости будет сильно отличаться от той, что написана на краю колеса, с его напряжением и поверхностностью.
Колесо стремится вынести меня на поверхность Бытия, которая почему-то называется жизнью. Центр приобщает меня к глубине мира, откуда он все время, обновляясь, как родник, выходит наверх.

Вещи мира, имеющие связь с центром – подлинны и прекрасны. Человек, глядящий на них остановившись, может приобщиться к их мудрости и гармонии, постепенно сдвигаясь к центру. Но увидеть их покой, а точнее, даровать им их волшебную центральность, пребывание в Боге,  может только он сам.

Рай на земле никогда не выстроится на ободе колеса при помощи революций, технологий и священных войн. Все они всегда вылетали за край. Поэтому на него мало надежды, ведь на ободе находится большинство участников мировой современной истории, борцов за справедливость и заложников колеса.
 
 
 
 
 
 
 
russgulliver
06 October 2014 @ 03:10 pm
Обои povtorenie, povtor, dva, lica, otrazhenie для рабочего стола - картинка #59011, скачать бесплатно на WallBox.ru

ФОРМАЛЬНЫЕ ПРИЗНАКИ ВЕЧНОСТИ В СТИХЕ

Поэзия всегда говорила о вневременном.
Общаясь со многими людьми на эту тему, я убедился в том, что под словом «вечность», все они имеют в виду что-то свое и, скорее, фантастического или символического, нежели конкретного плана. Последнее время это слово почти не в ходу. Тем не менее, избавиться от него невозможно, хотя бы потому, что оно употребляется в формообразующей для всей Европейской культуры книге – Библии. И как следствие приходится с ним иметь дело, читая всю европейскую литературу вплоть до Мандельштама – «И Батюшкова мне противна спесь, Который час его спросили здесь, И он ответил любопытным: Вечность».

Для того, чтобы выяснить, что же такое «вечность», думаю, стоит обратиться к опыту не теоретиков, описывающих это понятие с чужих слов, а к практикам, переживших его на своем опыте. Вот мои записи о Судакском знакомом Аделаиды Герцык: «Когда красные арестовали Аделаиду, она провела три недели в подвале вместе с другими узниками, среди которых оказался граф Ростислав Ростиславович Капнист, чья дача располагалась неподалеку. Всегда надменный и немного чопорный, тут он раскрылся с неожиданной стороны. Перед тем, как его увели, чтобы расстрелять на Алчаке, он рассказал интересную историю. «Евангелие – сумасшедшая книга, - сказал он Аделаиде. - Она написана вне времени. То есть я сейчас абсолютно счастлив, потому что недавно вышел из времени и тогда мне сразу открылся смысл Евангелия. Все, что говорил Иисус он говорил для жизни вне времени, а слушали его люди, погруженные во время и понимали все вверх ногами, потому что как же еще они могли это понять».

Существует много свидетельств по поводу контакта с «вечностью», и все они сходятся на том, что это выход из времени, или как написано в «Апокалипсисе» модус бытия, где «времени больше не будет». Итак, вечность это вневременной план жизни. Это та ее область, где время больше не течет, а вернее, еще не течет. Это не бесконечность времени, как понимают «вечность» например, любители вечных адских мук для особенных злодеев. Это другое. Грубо говоря, это бескрайнее озеро, в котором есть ВСЕ возможные и невозможные варианты всех жизней и событий на свете, но из которого еще не течет ручей. Но вот ручей потек – образовалось время, о котором Державин: «Река времен в своем стремленье уносит все дела людей и топит в пропасти забвенья народы, царства и царей…». Время всегда было злым, уносящим, лишающим. Но и развивающим, становящим, ведущим к расцвету.

Так или иначе любой его обитатель относится ко времени с недоверием и страхом, в силу хотя бы того, что оно, земное время кончится для него вместе с его жизнью, и от факта смерти, к которому оно влечет, не уйти.

Но поэзия всегда знала про вечность. Про отсутствие времени, про состояние полноты вне угроз истребления. Про вневременной фактор, в котором ты – всегда, в котором ты – в полноте,  в котором ты – счастье. Поэзию-то и любили, и желали, прежде всего, за то, что она приобщала к этому  блаженному плану, вводила в разрыв времени. Причем не в интеллектуальный разрыв Брехтовского театра, а в абсолютный, существенный разрыв, ведущий человека к своим собственным истокам, намного более глубоким, чем интеллект.

Но уже ко временам Аристотеля возникает путаница. Проникновение в блаженный край собственного, общего со вселенной существования, в то озеро, из которого текут все ручьи бытия, стало переживаться не напрямую, а опосредованно. Тем не менее радость от соприкосновения, пусть опосредованного, с эти краем полноты и отсутствия смерти через поэзию сохранилась. И продолжает присутствовать до сих пор. Это радость от соприкосновения с вневременным.

Во вневременном не могут уместиться следующие вещи – рок, например. Фатум. Предопределение. Злая судьба. Слово, тянущееся во времени. Логика. Интеллект, оперирующий с категориями и кодами. Болезнь. Все наши бесконечные «жизненные истории. Закон возмездия.
И напротив – во вневременном умещаются интуиция, прозрение, любовь, полнота, бессмертие. Способные, кстати, развернуться во времени, не теряя своего вневременного истока – и это «высший пилотаж» жизни и творчества.

Итак, какие же формальные признаки стихотворения работают на пребывание во вневременном? На установление канала, соединяющего нас с вечностью?

Все, что способно повторяться. Пульсировать, возвращаясь во времени назад. Ведь повтор, происходящий во времени одновременно настаивает на его времени неполноте, воспроизводя то, что уже прошло и должно было бы кануть во времени, исчезнуть, но оно не исчезает, а повторяется, т.е. отсылает к той точке, где время остановлено, где оно не может что-то стереть и унести без следа, осуществить необратимую гераклитову метаморфозу. То что было только-то, не пропадает, но возобновляется снова и снова, и время перед этим настойчивым «воскресением» бессильно. Какая-то форма настырно наличествует: через определенный период времени она, казалось бы исчезнув, не распадается, она не видоизменяется, она есть – всегда.

Что это за формы? Прежде всего – стихотворная стопа. У Гомера она пульсирует с монотонностью морского прибоя 6 раз в течение строки.

Далее – это строфа. (система рифмовки и длины строки) Она может быть наполнена разными звуками и смыслами, но структура ее возобновляется снова и снова.

Это рифма. Слово, отзвучав, не уходит в «прошлое». Через строку повторенные звуки заставляют время остановиться, отправив внимание читателя к еще звучащему в ушах конечному слову первой строки.

Все это оплотнённые механизмы поэтики, позволяющие функционировать стихотворению как термосу, содержащему и хранящему «вечность», вневременное. Термосу, уловившему полноту смысла, лежащего вне времени и запечатлевшему его в себе.

Как это видно, речь идет о регулярном стихе. Так что же – регулярный стих это единственная возможность запечатлеть вневременное? Это не совсем так. Регулярный стих это как раз следствие того, что »вечность» в стихе стала переживаться все менее явно. Для указания на нее, контакта с ней потребовались «усилители вкуса» - рифма, строфа, стопа, строка (размер). Повтор, возобновления формы на все более коротких отрезках стиха и явился таим «усилителем», позволяющем пережить во времени присутствие фактора неподвластного времени. Более ранняя напевная поэзия не нуждалась в таких усилителях и погружала в блаженные вневременные сферы напрямую.

Гертруда Стайн, почувствовав важность повтора, перенесла его в свою прозу. Ницше – в философию.

Способен ли отослать в те блаженные края, где человек встречается с самим собой вне времени, современный нерегулярный стих, верлибр? По большей части - нет. Да, кажется, никому это особенно не нужно. Пафос современной эстетики – иной. Пафос так называемой «жизни» - тоже перемещен.  Но существуют исключения, когда и верлибр разрывает детерминированные и несвободные материи современного бытия. И один из инструментов здесь – контакт с внутренней формой слова в стихотворении . Но это уже отдельный разговор.
 
 
 
russgulliver
05 October 2014 @ 02:29 pm

ВЕРЛЕН




На водной глади воробьиных стай
сравнимой с неподвижностью асфальта
хоть закричи, хоть тяжкий камень брось
закат, что перелился через край
волною раскаленного базальта
у солнечных часов ломает ось

Обрушились картонные сады
но поднимались черные деревья
уныло дребезжащие листвой
и высыхали мокрые следы
от сладкой эфемерности дурея
и щелкая пыльцой пороховой

Меня загнала молодость в тупик
пока я шел по площади бескрайней
на ужин к пожилому палачу
и мы не знали кто из нас старик
ведомые взаимностью стараний
у изголовья погасить свечу

Сокровищ сколько в платяном шкафу
для каждой тени здесь пошито платье
и каждая насупилась и ждет
когда я как ребенок зареву
ища во тьме привычные объятья
и вслед за сентябрем уйду в полет

Я разлюблю кирпичные дома
хоругви белокаменной эпохи
готическую вычурность могил
и вместе с воробьями задарма
пойду клевать рассыпанные крохи
под животами у кобыл

В безвестном полдне спрятанный рассвет
качается под тяжестью заката
остановив сердца зверей и птиц
твоя судьба уже сошла на нет
но тянется к зениту как утрата
любимых лиц.

4 октября 2014 г.